О том, сколько осталось Пьерпаоло Пиччоли в Balenciaga, куда отправится Оливье Рустен после Balmain и других кадровых передвижках модная индустрия уже давно узнает задолго. до официальных объявлений — во многом благодаря изданию Miss Tweed, которое, помимо дизайнерской чехарды, освещает корпоративные скандалы, рассказывает о готовящихся слияниях, поглощениях и прочих событиях, которые люксовые конгломераты предпочли бы не выносить за пределы своих штаб-квартир.. За всем этим стоит Астрид Вендландт — франко-канадская журналистка с более чем 30-летним стажем, основавшая Miss Tweed в 2020 году в пику крупным СМИ, ставящим, как говорит Астрид, интересы рекламодателей выше журналистских принципов. Хотя теперь ей помогает небольшая команда, большинство материалов Вендландт по-прежнему готовит сама. Алена Важенина созвонилась с журналисткой, чтобы узнать, как ей удается добывать эти сведения, находясь в черных списках крупных конгломератов, а заодно выяснила, что у нее разговорный русский, друзья в Челябинске, легкая обида на Ксению Собчак и большая — на Richemont.
— Больше вашего предложения провести интервью на русском языке меня удивило, что в монреальском Университете Макгилла вы изучали русистику. Как так вышло?
— Это было время, когда Борис Ельцин только пришел к власти, и я хотела понять, что происходит в России. Хотелось лучше узнать страну, которая всегда меня вдохновляла. Еще до университета я читала много русских писателей, знала русских художников. Поэтому изучение русской культуры не стало для меня каким-то откровением — скорее естественным продолжением и углублением моего интереса.
— А откуда этот интерес вообще возник? Должно быть, из семьи?
— У меня нет никаких русских корней. Хотя, возможно, в прошлой жизни я была русской: у меня с Россией какая-то мистическая связь. На самом деле моя семья была против моего увлечения Россией. Особенно немецкая ее часть. Вендландт — немецкая фамилия, мой отец был немцем, как и его мать, моя бабушка. Они постоянно спрашивали: «Почему Россия? Почему именно Россия?». Дело в том, что моя семья — а у нас было много земли на севере Германии — очень пострадала от советских солдат во время Второй мировой. Я не хочу вдаваться в подробности, это довольно страшные истории. Но, несмотря на это, я все равно поехала в Россию. Папа постоянно переживал, мама относилась к этому более спокойно: она верила, что я знаю, что делаю...
Россия всегда меня поддерживала. Когда папа умер, я приехала туда, чтобы помолиться, набраться сил, подзарядиться. Россия сделала меня писательницей [Путешествуя по России, Астрид написала две книги: о жизни кочевых народов Крайнего Севера Au bord du monde («На краю света», 2010) и об Урале и его жителях L’Oural en plein cœur («Урал в самом сердце», 2014). — Прим. The Blueprint] и мамой — отец моего ребенка родом из Челябинска. Россия сделала меня храброй, помогла мне вырасти духовно. Все, конечно, считают меня сумасшедшей, потому что я продолжаю туда регулярно ездить. Даже мама уже переживает.
Россия сделала меня писательницей, Россия сделала меня мамой и Россия сделала меня храброй
Но я не делаю ничего незаконного, спокойно живу, приезжаю по делам и ненадолго. У меня есть друзья в Челябинске, и там же есть дизайнеры, которых я консультирую совершенно бесплатно. Мне очень нравится интеллектуальный процесс этой работы. В Челябинске занимаюсь и интеллектуальной работой, а где-нибудь в деревне — душой. Поэтому во Францию возвращаюсь цельным человеком, с заряженными батарейками.
— Вы консультируете российских дизайнеров? Как и с чьей подачи это произошло?
— Да, на Урале есть очень динамичные, талантливые люди. У меня есть подруга, которая помогает им развивать бренды [позже, в электронном письме Астрид пояснила, что речь о челябинских и екатеринбургских марках Musoi, StL Love & Roses, Zega eco shuba, Roro, Berni.Bird, Meana, Orlova Collection, — Прим. ред]. Я приезжаю, смотрю их коллекции и могу сказать: здесь вам не хватает брюк, здесь еще чего-нибудь. Помогаю разобраться со сторителлингом, с тем, как рассказывать о собственном бренде. Знаете, художникам всегда очень трудно объяснить свое искусство. Дизайнерам — тоже. Я много раз брала интервью у Карла Лагерфельда. И однажды он сказал мне: «Я смотрю коллекции коллег, слушаю, как они о них рассказывают, и ничего не понимаю». У них в голове целый мир, но мы не видим этого, а они не способны его описать.
— Да, мы не так давно даже выпускали материал на эту тему. Предлагали угадывать российские марки по их описанию в разделе «О бренде». Так стало очевидно, что бренды могут быть сколь угодно классными и разными, но все они почему-то выражаются одними и теми же пресс-релизными словами.
— Может быть, мне стоит провести в России какой-нибудь семинар для дизайнеров? Учить их, как рассказывать о своих коллекциях?
— Думаю, это могло бы быть очень востребовано. А как бренд может к вам обратиться за консультацией? Просто написать вам, представиться?..
— А какой вам в целом видится российская модная индустрия?
— В России есть таланты и мозги — еще не все уехали! И тех, кто остался, необходимо поддерживать. К сожалению, — хотя я, возможно, недостаточно хорошо знаю ситуацию, — я не слышала о каких-то масштабных государственных инициативах по поддержке российской модной индустрии. Посмотрите на Китай. Там правительство приняло специальную программу развития текстильной и швейной промышленности. Они хотят, чтобы к 2028 году в стране было не менее 25 ведущих брендов одежды и текстиля, способных конкурировать в том числе на международном рынке.
Во Франции творчество и мода — предмет национальной гордости. У нас существует множество программ поддержки молодых дизайнеров. Им предоставляют коучинг, бесплатные мастерские, где можно научиться организовывать производство, составлять бизнес-план, рассказывать о своем бренде. Посмотрите на Бернара Арно, главу LVMH: два года назад он был самым богатым человеком в мире. О чем это говорит? О том, что мода — очень могущественная индустрия. Она создает огромное количество рабочих мест, обеспечивает стране мягкую силу. И для России это могло бы стать важным инструментом soft power, особенно сейчас, когда в мире так много русофобии. Я вижу в России огромный потенциал и хотела бы помогать.
— Можете ли выделить кого-нибудь из современных российских дизайнеров или брендов? Или, возможно, вам кто-то запомнился еще. со времен вашей работы в России [в 1996–1999 годах Астрид работала. в The Moscow Times, а в 1999 году перешла в Financial Times, где сначала была московским корреспондентом, а затем переехала в Лондон.. — Прим. The Blueprint]?
— Я бы предпочла никого не называть. Потому что стоит мне упомянуть одного дизайнера, как остальные начнут спрашивать: «А почему не меня?». Это небольшие бренды. Но я могу потом прислать вам целый список по электронной почте.
